— Мисс Крейн, документы до сих пор не подписаны, – голос Дженис из динамика телефона долетал с какими-то умоляющими нотками, словно её вина была в том, что сделка всё еще находилась в подвешенном состоянии. — Мы отправляли курьера неделю назад, но договор так и не вернулся к нам. Вы не могли бы…
Анастейша тяжело вздохнула, закрыв лицо ладонью, и совсем нецензурно выругалась.
— Пришли документы ко мне домой, – рука взметнулась в воздухе, подавая знак водителю, чтобы он остановился на обочине, — И узнай у его помощницы… Впрочем, не надо. Я сама заеду к ним в офис и заберу бумаги. Займись лучше подготовкой предложения для мистера Глассмана, он ждет его сегодня до 12.00. И пожалуйста, Дженис, в этот раз обязательно включи туда…
Совсем не на такое утро она рассчитывала.

Бизнес Стеша предпочитала вести честно, по-человечески, и зазря не прибегать к магии. Веселят сглазы конкурентов и сговорчивость партнеров только по первой, когда насытиться вдоволь своими возможностями не успеваешь. Потом всё становится до банальности скучно – должны быть перипетии и сложности в жизни, иначе тоска съест. Никогда то, что просто дается, не ценится и удовлетворения не вызывает.
Потому уже год, вместо того чтобы жить спокойно, она трепала себе нервы в попытке запустить собственный парфюм. И всё ладно не складывалось, вечно какие-то проблемы на её пути встречались: то сырье не доедет, то платёж не пройдет, то площадка для презентации сорвется, то ритейлер от реализации откажется. Иная на её месте не стала бы брезговать любыми средствами в достижении поставленных целей, но только не Настя. Нет, непременно, всё должно быть сделано по людским правилам!
Бывала она упертой в своей мании доказывать миру, что на что-то еще годится.
Хотя и в этом правды не было – многие привыкли протоптанными дорожками хаживать, да не многие к знакомым обращаются, дружба с которыми с минувших веков водилась. И не смущало её, что лет двадцать они не виделись, с самого Петербурга, и что раньше не наведывалась – когда знаешь кого-то не первый десяток лет, годы расставаний смущения не вызывают. В конце концов, они ведь достаточно стары для того, чтобы поминать былые обиды, и вполне могли вновь сотрудничать.
Некрасиво она поступила тогда, даже подло. На что, в самом деле, рассчитывала, заявившись в его офис как потенциальный бизнес-партнер? Вспоминать тот день не слишком хотелось, потому что чувство вины в ней зарождаться начинало. А виноватой Стеша быть не любила. Теплилась до сегодняшнего дня в ней надежда, что Мелецкий, при всём его сумасбродстве, оставался существом чести и благородства. Обещания свои перед ней раньше он держал исправно, и едва ли когда подводил (а что было – то внимание особого не заслуживало). Но было это в прошлых жизнях, когда соседствовать на своей земле приходилось. На чужбине же все менялись. И едва ли сама ведьма осталась прежней.
Договор он, конечно же, не подписал. Шептала секретарь его доверительно, что отложил Антон его в дальнюю папку, и возвращаться к нему будто бы и не был намерен. Не особо болтливой она была, да только молчать, когда зелья ей в воду подлили, уже не могла. Всё как на духу выкладывала: и адрес его, и как несколько дней в офис не являлся. Надо ли говорить, сколь сильно это Настю расстроило?

Не более чем через час стояла ведьма во взвинченных чувствах, и в дверь его безуспешно стучала. Был ли хозяин дома сказать не могла, да только без ответов уходить не собиралась. А уж увидев кодовый замок, и вовсе решила, что вскроет его, чего бы ей этого не стоило.
Гадала она долго, всё цифры для князя значимые вспоминая. И рождение его испробовала, и день смерти, и дни побед его на полях сражений – всё не подходило, будто бы и не столь важным было, чтобы чести такой удостоиться.  Отчаялась даже, почти принимая, что уйти придется ни с чем, пока не вспомнила людей, что сердцу его когда-то дороги были.
Ухмыльнулась Настя понимающе, услышав звук отпирающегося замка, когда день рождения Александра зеленью подсветило, и подумала, что привычкам мало кто изменяет даже спустя столетия.
— Мелецкий!^Ru – скорее рявкнула, чем позвала, — Объясниться не желаете, Княже?^Ru
Ответом была тишина. Позабыв о приличиях, Стася прошла чуть дальше прихожей и остановилась возле кофейного столика, на котором стояло недопитое шампанского. И тут же услышала заливистый женский смех из дальней комнаты.
Злобная улыбка наползла на её лицо, совсем ей не идущая, когда мысли пакостные в голове зародились. Почти уверена была, что знал Антон о гостье незваной – слух у вампиров был куда лучше прочих, и её вторжение в обитель незамеченным остаться не могло. Игрался упырь, специально злил, чтобы с равновесия её вывести. Да вот зачем только? Или действительно оскорбила чем его сильно? Прихватив один из бокалов пригубленных, решила ведьма подыграть ему, да карты все смешать. А коли ошибалась, то сожалеть не станет.
— Анто~ш,^En – буквально мурлыкала, пока пробиралась в сторону спальни через разбросанные предметы одежды. Дверь распахнула, словно хозяйка, и на дверной косяк облокотилась, отпив игристого с чистого края, — Ты почему меня не дождался? Мы же договаривались… Здравствуй, милая, как тебя зовут?^En

[nick]Anastasia Сrane[/nick][status]◄♦◊☯◊♦►[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/001a/e7/a4/994/124846.png[/icon]

Антон удивляется её приходу, словно и не ждал вовсе. Словно не знал, какой вспыльчивой она бывала и что ненавидела, когда что-то не по её было. Словно раньше никогда его к ответу не призывала и не являлась без приглашений. Словно не было сотен историй, прожитых под чужими личинами и предсказать он её не мог.
Только Настя ему не верила. Не мог Мелецкий всё позабыть, стоило ей уехать – двадцать лет не такой уж и долгий срок. Разве что роль играл для девицы, из постели выбирающейся, чтобы чувств её нежных не ранить и углы острые сгладить? Да только из стойких она была, с характером, иллюзий на счет князя не питающей. Всем видом своим гордость оставшуюся показывала, и недовольство выражала.
Улыбнулась ведьма, когда нарочито в дверях её юное создание задело, да взглядом насмешливым проводила. Веселила её картина, сердце радовала – словно победительницей выходила в несуществующем состязании. И только когда Антон подорвался следом и дал обещание уходящей гостье, поравнявшись с Журавлёвой в проеме, она ощутила укол, расползающийся от груди холодом к пальцам.
— Там дождь, возьми зонтик! – крикнула она ей вслед, желая удостоверить своё право на пребывание здесь, — Настя? – скользя взглядом по знакомому лицу, задала она вопрос, но ответа на него не услышала.
Так и стояла Стася в проёме, нападки упырьи выслушивая. Будто бы и не рад совсем их встрече был, и возмущения её неприемлемыми были. Будто мстил, в отражении её саму показывая. Отражение это было неприветливым, холодным, незнакомым – и смотреть в него не хотелось. Тепла от него не чувствовалось, лишь горечью разочарования от него веяло, и кислило на языке вероломством. А раньше там другой образ был, и Зазеркалье заглядывать не так противно было.
Спорить было глупо: её выбором было решать вопросы официально, не его, он лишь платил той же монетой. И разговора то у них нормального не случилось. Может извиниться стоило?
Вот только что покаяние в прошлом изменить сможет?
— Мог бы и на звонок ответить, я бы тебе не докучала и день не портила, – пожала Стеша плечами, и бокал в сторону отставила, словно никого своей выходкой из квартиры и не выставила, — Некрасиво это, Антош, не по-княжески. Думаешь, я бы заявилась к тебе так беспардонно, если бы мы вопросы как цивилизованные люди решали?
Никогда прежде не смотрел он так на неё – отрешенно и безразлично, словно одолжение большое делая. Будто общество её невыносимым казалось, и только воспитание ему прогнать ведьму не позволяло. Да только знала она, что всё не так было, иначе не отпустил бы студентку свою восвояси. И вопросы в воздухе висели непроизнесенные, звенящие, до того материальные, что давили своим присутствием. Ответов на них у Насти не было, потому и говорить об этом не желала. Кто захочет признаться, что эгоистом был и с чужими чувствами редко считался?
— С каких пор ты дела по американским правилам вести начал? С каких пор бюрократия стала для тебя важнее личностных отношений? — нагло это было и безрассудно, вот так к нему в дом заявляться и сметь что-то требовать. Может куда лучше дело бы ладилось, если бы она сказала, что из всех возможных она решила прийти за помощью именно к нему?
— Не думала я, что ты ко мне как к чужому человеку отнесешься, – голос дрогнул какой-то театральной плаксивостью, пока ведьма к кровати подходила. – Может и сглупила я тогда, но только права злиться на меня у тебя никакого нет, сам знаешь.
Проскользила рука по ткани, и подол за собой потянула, бедра оголяя. Будто откуп за обиду принести хотела самым глупым образом, себя предлагая. Только её глазами всё по другому виделось: будто бы и не было времени и жизни здесь. Стоило ей в синеву его заглянуть, как образы прошлого вчерашним днём становились, словно и не покидала она Петербург вовсе. Будто не было иных имён, и они были всё там же – замершими в янтаре Империи, не изменившиеся ни на день.
Не долго оправдания искались: платье в сторону отбросила, оставшись лишь в белье, будто тем на равных их делая, и на колени его взобралась, руками шею обвивая словно сковать пытаясь.
— Знаешь, я по тебе скучала, – как-то наивно произнесла, в радужку его вглядываясь, надеясь там алые всполохи заметить. А у самой за ресницами черти пляшут, будто в предвкушении. Пальцами очертила позвонки – неспешно, точно ища старые тропы, — и потянулась к нему навстречу, замирая обещанием поцелуя, – Привет, Антош...[nick]Anastasia Сrane[/nick][status]◄♦◊☯◊♦►[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/001a/e7/a4/994/124846.png[/icon]

Антон сомневается в правдивости её слов, и правильно делает. Почти ни разу не вспоминала она о том, кого оставила позади, словно никогда никого значимого в жизни её и не было. Что толку было в сожалениях об утерянном? Когда тоска душу не терзает, жить проще. Все равно люди с портретов уже никогда и ничего тебе не ответят, сколько бы раз за десятилетия день их рождения не всплывал в памяти.
Но с Мелецким всё иначе было. Словно Небесная Пряха в веселье озорном то и дело пряжу меняла, ткань времен сотворяя: нить свинцовая, петляющая, узором ползла только ей ведомым, то и дело с алой жилой встречаясь. Расстояние не больше пары стежков, всегда по соседству – какой бы орнамент сотворен не был, всегда сплетались. А после расходились своими рисунками, до новой придумки божества. Длинным полотно было, пестрящим. Всё цвет какой появлялся, да не успевал в картине жизни задерживаться – пряжа кончалась. Только красный и серый вился, будто б конца их не было.
Не скучала она по нему и дня. Лишь мельком тени прошлого вставали, стоило ей что-то с ним связанное вспомнить – только гнала она их прочь, не желая в образы эти всматриваться. Тяжело было с привычными вещами прощаться даже тем, кто привязанности всяческие отрицал. Знала, что если позволит себе, то остановится. Ответь она тогда на звонок, решилась бы свою страну покинуть, или передумала в страхе перед неизведанным?
Никому она не говорила, как тяжело ей это решение далось. Да и не поверил бы в это слушатели – за фасадом улыбки тьму искать мало кому хочется. И Антону ничего не сказала, словно чувствуя, что поделись она своим желанием сменить пейзажи, встретила бы лишь непонимание. А расставаться на плохой ноте ей совсем не хотелось.
Мир-то круглый. И нити всё еще вились. Только расстояние между стежками больше стало.
— Может я сюрприз тебе сделать хотела, объявившись внезапно? – за улыбкой своей разочарование скрыть пыталась, когда слова его вскользь пролетели по касательной. Подумалось ей, что всё же изменилось между ними что-то, повисло недосказанностью, хоть не впервой игра такая затевалась в незнакомцев – и тут же пресекла мысли эти, когда ладонь скользящую по телу почувствовала. И замерла в дыхании, как это бывало прежде.
Говорят, что время вспять повернуть невозможно. Петлю создать можно, из которой вырваться не получится, а вот вернуться…
— Вроде лет совсем немного прошло… С каких пор ты чай предпочитать начал? – не смогла сдержаться, уколола, с вызовом толка неясного. Словно провоцировала на что, только им двоим известное, растягиваясь ленивой грацией на постели, что еще тепло другой женщины хранило. И беззастенчиво улыбалась, когда шею его рука кольцом сжала. Неспокоен был князь, будто б сдерживался от решения какого – и если прежде ведьма знала, что за дрожью объятия этого скрывалось, то сейчас сомнения были. Недолго, лишь до невесомого вдоха кожи у самой вены, расползающегося гусиной кожей в предвкушении его у…
Может потому ему и не сказала ничего о своём отъезде?
И себе ответить не могла Стеша, зачем на самом деле явилась. Только ли ради работы, или ради возможности хрупкий мир меж ними наладить. Не любила она, когда старые счёты перед кем-то незакрытыми оставались, но раз уж он сам начал…
— Они, – хрипло усмехнулась. Мгновения не хватило, чтобы палец губами прихватить, — Уж если на тебе почти сработали, представляешь, что со смертными сделает? Считай это эксклюзивной презентацией.
Говорила она вполне серьезно, только разговор о товарах совсем ни к месту был. Подумать можно, что любыми способами она целей своих добиться пыталась, только не так это было. Не умела она врать столь убедительно, чтобы пульс частить сам начинал. Только не тогда, когда мороз скользил вдоль линии шеи, языком дразняще терпение её будоража. И не тогда, когда шепот – совсем как тогда, в усадьбе Юсуповых – бередил в ней чувства чужеродные и волнительные, после которых и расставание страданием казалось.
— И если не винишь меня, – зажмурилась, когда путь по телу её чертить начал следом за взглядом, вздрагивая невольно, чем ниже рука спускалась, — То куда доверие делось?

Дугой выгнулась, едва ладонь меж бедер разведенных оказалась и выдохнула рвано. Дразнил её князь, и чувствовала ведьма, что нарочно её изводить собрался, да только поделать с собой ничего не могла. Губы закусила в кровь, стон томительный сдерживая, чтобы унижения от прошения не испытывать. Мог ли знать Антон, как часто ей грезились холодные комнаты Зимнего и вечера у камина, когда…?
— А уж если пропало оно, – руку его перехватила, да в глаза заглянула внимательно, словно решение какое для себя принимая, — Вернуть всегда можно. Лучше меня это знаешь.
Не хотела так бесчестно действовать, на слабостях чужих играя, да только самый действенный способ в этом видела. «Кровь всегда лучше слов говорит» — кажется так ей говорил Мелецкий, когда впервые позволила ему…
А после потянула его к себе – бесцеремонно и требовательно, — целуя так, словно это единственное, что сейчас имело смысл.[nick]Anastasia Сrane[/nick][status]◄♦◊☯◊♦►[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/001a/e7/a4/994/124846.png[/icon]

Всегда в сравнении познается ценность утраченного. Годами можно тоску игнорировать, но стоит раз увидеть, разбередить то что в душе спрятал – невыносимо становится. Все к истокам тянутся, даже если иное говорят. И Настя исключением не была.
Другие здесь люди были, словно искры в них не было – выгоревшие изнутри, суррогатами духа заполненные. Всюду лишь фальшь, и веры никому не было: с улыбкой что здороваются, что нож в спину всаживают. И, насмехаясь, дня хорошо желают напоследок. Тяжело это принять, свыкнуться – тут гибкость нужна моральная, — но возможно. И она сумела, себя от взглядов посторонних пряча поглубже. Потому и поверила, что с Антоном можно было как с прочими.
В какой момент всё сломалось? В тот, когда в его офисе тени прошлого набросились, или когда он эмоций от её прихода скрывать не стал? Словно воздух полной грудью вдохнуть – жжет нестерпимо, будто бы и не надо тебе это вовсе — после того как долго ко дну шел. Выходит, когда о Мелецком вспомнила, сама спасения искала? Не смогла научиться во лжи жить?
Ведь доверять можно лишь тому, с кем обманывать и обманываться не приходится.

Почти уверена была, что о красоте её Мелецкий позабыть бы не смог. И не потому, что значила для него много: не забыть лицо, что десятилетия подле тебя кружило, сколь не пытайся. По себе судила – она же не смогла? А он всегда с большим трепетом к прошлому своему относился. Раздразнить её хотел, лишний раз напоминая, сколько времени прошло.
Только прошло ли?
Его губы были такими же, как она помнила: первым морозом на лепестках астр, таявшим под её прерывистым дыханием. Вкус, который был только его – терпкая сладость вековой тоски, обрамленной в металл. Не смогла бы спутать ни с кем другим, даже если бы захотела. Каждый раз, целовать его – словно заигрывать со смертью, когда желание начинает граничить с безумством. Нетерпеливо, требовательно, почти забывая дышать, когда необходимость обладания становится уже потребностью, а не порывом.
Но он отстраняется, выдыхает, берет паузу. И улыбается этой своей ухмылкой – притягательной, завораживающей, кромсающей остротой теней разум. Пробует её. В лазури, что обжигает стылостью, появляется отражение бордового заката – словно жизнь вспыхивает, — и безумство делиться на двоих. Он прижимает её к себе, и Настя вздрагивает от холода его кожи – будоражит чувства, каждый раз как в первый, — отвечая на его поцелуи со всем бесстыдством. Бескомпромиссно, словно насытиться им невозможно. Будто бы чем жарче она будет отвечать на его объятия, тем быстрее оттает сердце Кая. Да вот только не была она Гердой, и он никогда не сможет покинуть Королевство льда и снега. Но каждая чертова попытка того стоила.
На его бедро ногу в колене согнутую забросила, и ухмыльнулась, пальцы в волосы запуская, к себе крепче прижимая, лишь бы не передумал. Лишь бы каждый его мазанный поцелуй, по шее к груди спускавшийся, лишь её был, нерастраченный попусту.
— Водопровод в Америке, Антош. Живешь тут, и не знаешь? – засмеялась ведьма, то ли от вопроса, то ли от того что губы вокруг ореола щипком сжались. Выдохнула томно, надрывисто, едва дыхание успев перевести, чтобы вновь замолчать в поцелуе. Никогда не знала она, то ли в вампире кровь близость разгоняла, тепло живое перенимая, то ли она сама температуры его становилась, вот только холод в моменте чувствоваться переставал, жаром себя замещая.
Сверху оказавшись, Настя выпрямилась, волосы рассыпавшиеся по лицу за спину поправляя, и руки в грудную клетку ему уперев. Чертила линии по ней ноготями, едва кожи касаясь, повторяя только ей понятные маршруты, замирая то вдоль ребер, то у мышц проступавших, и улыбалась многозначительно.
Красив был упырь — что тогда, что сейчас. Не изменился. Всё такой же, как двадцать лет назад. Если бы не обстановка иная, да шум города за окном отличный – будто бы и не покидали они Петербурга.
— Я от чужих мужей не бегаю, знаешь же. По старинке, жен да баб чужих гоняю, чтоб мне на дороге не мешались, – дала Антону полюбоваться телом свои обнаженным – любил князь вещи и людей эстетически глазу приятные, — и к нему наклонилась, к шее его лаской припадая. Языком дорожку влажную прочертила вдоль яремной вены, сползая мазанными движениями ниже, губами прикусывая путь свой по торсу, тут и там тепло слизывая. А после за штаны его принялась, стягивая неспешно, словно намеренно распаляя. Не часто ей приходилось раздевать его, а уж тем более, не часто приходилось делать это неторопливо, воздух предвкушением накаляя. Была своя прелесть в том, чтобы желание чужое под свою узду брать.
— И не во всём я нетерпелива, князь, – в глаза ему снизу вверх распутно смотрит, с поволокой томной, от белья оставшегося его избавляя, — Коли позабыли, так я напомню.
А после, в подтверждение собственных слов, нарочито медленно провела языком по члену, – от основания до самого верха, — и разомкнула губы, впуская его в свой рот.[nick]Anastasia Сrane[/nick][status]◄♦◊☯◊♦►[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/001a/e7/a4/994/124846.png[/icon]

Едва ли кому-то, кроме Антона, она позволила бы разговаривать с собой подобным тоном. И едва ли к кому решила заявиться с тем же бесстыдством и наглостью. С первой встречи так меж ними повелось, словно границы были иллюзорны и совсем незначимы, и все попытки сыграть в соблюдение хоть каких-то приличий заканчивались очередным обменом колкостями. Словно игра, заставляющая душу трепетать, в предвкушении следующего шага оппонента на её выпад.
Мягкое скольжение языка отзывается в нём дрожью, резонируя с неспешным движением губ по члену. Томительная издевка над желанием — в первую очередь его, — как часть её обязательного ритуала встреч. Прерванная фраза на полуслове, как доказательство, что даже сквозь ворох прожитых жизней, что-то остаётся между ними неизменно. Сама ведьма не могла объяснить, почему раз за разом оказывалась в его постели — сама шла, сама звала и сама желала. Была ли в том потребность хоть в чём-то постоянном, или же ею движило эгоистичное желание эфемерной власти над бессмертным — вопрос, ответы на который искать совсем не хотелось. Единственно важным было лишь то, что его дыхание всё так же застревало в горле, стоило ей опуститься ниже, забирая контроль горячим объятием рта. Повторяя языком вязь вен, неспешно вести губами по его пульсу, и противиться любой попытке установить собственный ритм. Отстраняться, стоило ему податься навстречу, до самого края чувствительной плоти, словно обещая прерваться, а после вновь соскользить обратно, позволяя прочувствовать всю глубину её распутства. До его рваного выдоха.
Терпеливостью князь и прежде не славился, только никогда прежде не прерывал её столь скоро. Не успев даже оставить многозначительное многоточие в дразнящем очерчивании контуров языком, повиновалась требовательному хвату его руки, отстраняясь. И прежде, чем успела произнести хоть слово, его губы смяли её в жалящем, порывистом поцелуе. Почти гранича с болью, словно в нём были заключены все годы разлуки. Сама не заметила, как оказалась вжата в постель, уступая главенствующую роль, растекаясь сдавленным стоном под скольжением его пальцев.
— Никогда я с тобой дела через посыльных... — глаза прикрыла, губы в предвкушении закусывая, когда дыхание его по шее прошлось, расползаясь по телу искрами.  Трепетала она вся перед ним, отчаянно желая закрыть старые счеты. Имя её шёпотом произнесенное, как что-то сокровенное, покалывало на рваном биении сердца — словно заклятие произнес, от спячки душу пробуждая. Порой слово на чужих губах куда значимее было, чем самая неприкрытая страсть, — ...не решала.
Едва ли когда у них дела и удовольствия порознь были. Слишком давно клубок спутался — одного от другого отделить невозможно было. Прежде не смущало князя, что всё так было, а теперь границы возвести решил между бизнесом и постелью. Мысль в Настину голову закралась неприятная, пока лишь на фоне мелькая, роль главенствующую не заняв в разуме — не думал ли он, что она и впрямь решила таким способом согласия его на договор заполучить? Гнала она её прочь, не позволяя яду растечься и место себя занять, памятуя, что лишь сама виновата была, что он выводы подобные сделать мог. Не стоило ей в офис к нему заявляться.
— Если бы меня интересовали только дела, Антош, меня бы здесь не было, — голос сипит шепотом, пока он по телу поцелуями мажет, её путь зеркаля. Распаляя ещё сильнее зазря, когда она почти вспыхнуть готова. Словно удостовериться желая, что здесь она ради него, и ничего ей больше сейчас не надо. Нависает, в глаза смотрит внимательно, словно разглядеть в них что-то пытаясь, выведать. И подаётся вперед.
Мгновение замирает в его радужке василькового цвета, застревая вдохом на приоткрытых губах. Тесно, томительно медленно, и так правильно, что Настя теряется в этом ощущении. Она цепляется ногтями за его плечи, рвано выдыхая лишь тогда, когда он заполняет её собой полностью. До сладкого, болезненного чувства, сводящие бедра непроизвольной дрожью.
— Я правда по тебе скучала, — произносит она одновременно с ним. Тянется, целуя куда нежнее чем прежде, выдыхая с каждым его движением в губы, не давая отстраниться. Ощущая почти нездоровую потребность обладать им не только физически, но и завладеть его мыслями и чувствами. Заставить его вспомнить, кем она была, и что как бы далеко они не оказались друг от друга, это притяжение не померкнет. Подаваясь навстречу, сжимая коленями его бёдра, точно ей и этого было недостаточно. Желая глубже, сильнее, словно это было ещё возможно. Требовательно вихляя бёдрами, ускорять темп, доводя себя до исступления и громких стонов. А после — толкнуть его в плечо, и забраться сверху, упираясь ладонями в грудную клетку.
— Мне этого не хватало. С тобой, — томная улыбка наползает на её лицо, и взгляд из-под ресниц, поволокой подёрнутый, к вампиру обращен. Двигается на его бёдрах ведьма как-то нарочито медленно, вальяжно, можно подумать совсем не она всем своим нетерпением подгоняла себя к оргазму мгновениями ранее, — Подумала, что не стоит настолько торопиться. Хочу взыскать с тебя всё, что причитается за прошедшие годы. Может, ты тоже хочешь? — прочерчивая пальцами линию от ключицы до изгиба челюсти, предложила она.[nick]Anastasia Сrane[/nick][status]◄♦◊☯◊♦►[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/001a/e7/a4/994/124846.png[/icon]

Нежные планы
Залезу в твою душу и спальню
Здравый смысл рушит желания
Помни, я тоже знаю твои тайны, да

В Сумраке всё иллюзорно было. Жизнь – заимствованная, ворованная, срока человеку неположенного; сила – цены непомерной, о которой десятилетиями иные не догадываются; чувства – лишь суррогат, отражение в кривом зеркале, искаженное уродливостью опустевших душ.
Скоротечно время было. Ничего постоянным в окружении не было, всё время менялось. Хороня впервые тех, кто дорог сердцу был, душой черствеешь и привязываться себе запрещаешь. Потому зависимость эта, что рождалась каждый раз, когда Антон кровь её пил, казалась издевкой мироздания – едва ли еще любить умея, очаровываться вновь и вновь возникающей связью. Только они оба знали, что ничего настоящего в этой привязке не было – как часть вампирской сущности, что делала из носителя проклятья идеального хищника, обязывающая жертву не сопротивляться, пребывая в эйфорической неге.

И потерять истину в сладком дурмане было всегда слишком соблазнительно.
Даже зная, как тяжко потом рвать путы, стягивающие сердечную мышцу.
И с каждым разом это становилось лишь сложнее.
Даже для неё.

Отказ был понятен. И с уверенностью Настя сказать не могла, что именно она испытала, услышав его колкое признание в собственной слабости. Эмоциональный коктейль сомнений, состоящий из облегчения и досады.
— Иного я от тебя и не ждала, – противоречия за приглушенным стоном прячет, шею руками обвив. Дыхание клокочет, крошится разбитым тактом о его губы, бесстыдными лижущими мазками выстилая слова на его языке. Оторваться, сделать вдох, кажется бездумным расточительством, когда пальцы зарываются в завитки волос на его затылке, почти нежно. И тем грубее, требовательнее прижимаясь к его рту, чем нетерпеливей и резче становится танец на его бёдрах.

Я горю, и ты сгораешь за мной вслед
Пьяный режиссёр или плохой поэт
Дай мне выпить всё в тебе

Обладать им, пусть и на недолгое время – слишком желанно. Теряться в хаотичном движении губ по его лицу, прихватывая стук пульса, вторящего её собственному. Ловить взгляды – томные, чувственные, обещавшие в минуте куда большее, чем могло существовать на самом деле, бывшими правдивыми лишь на смятых простынях, — и забывать себя в переливе полярного сияния на краях ночного неба зрачков. Ощущать его в себе: неспешным вальсированием от сладкой боли, в которой она замирала, чтобы прочувствовать каждую её грань, соскальзывая ладонью по рельефу покатых плеч, до почти что бегства, отрываясь от его бёдер настолько неспешно, что в тесноте удавалось ощутить всю фактурность напряженного члена. Искрить под его руками, чем несдержаннее и грубее становился хват на её коже, и выдыхать стоном, когда пальцы сжимались на её груди едва ли с той же лаской, как вначале их встречи.

Почти языческий обряд, в пляске которого противиться естественному началу невозможно.
Когда всё нутро требует лишь бескомпромисснее, быстрее, ближе.
Когда личность одного становится вторична перед общим началом, перерождаясь в что-то иное.
Когда мнится, что становишься продолжением чужого «я», не выделяя себя больше.
Когда подчиняешься ритму, который был задуман самой жизнью – в такт разгоняемому в венах току крови, — и движешься ему в унисон.
Когда сипит голос в стонах, а в горле начинает жечь от нехватки кислорода.
Когда почти начинаешь что-то чувствовать там, где Тьмой зияла пустота на месте выдранного из груди.
И тени тают, растворяясь в пламени апогея.

Огонь ползет по телу внезапно, ярко и безжалостно: оглушающей вспышкой; протяжным стоном в его плечо; спектром всех оттенков, доступных человеческому глазу; мелкой дрожью в бёдрах; неритмичным сокращением мышц последних объятий плоти, заставляя и его тело подойти к финалу – вместе. До сковывающих спазмов и росчерков на его спине. До путаных фраз между мягкими касаниями его губ, словно в исповеди.

Делая мир цельным, прежде чем он вновь осыплется осколками.

Из тысячи людей я встретил своё отражение
Вспышками свободы в постоянном наблюдении

— Ради такой встречи стоило уехать, – налетом нежности затянуло Настин голос, пока она продолжала сжимать Антона в объятиях, сползая поцелуями по щеке к уху. Языком игриво подцепив мочку, легко сжала её зубами, покусывая. Улыбка в интонации слышалась слишком явно, — Скажи, где у тебя душ, и налей мне выпить, князь. А планы свои на сегодняшний вечер, думаю, тебе стоит отменить.
Нехотя сползла с него ведьма, уже представляя, как недоволен он будет простыням пачканным. И растянулась на постели, голову рукой подпирая, второй узоры на коже его чертя вдоль линии ребер, выраженной грудины, очерчивая орел соска подушечками поверхностно. Едва ли насытилась она, но право своё, будто бы, удостоверила, и пока отголоски оргазма в теле клокотали, позволяла себе наслаждаться перемирием.
— Надеюсь, не сильно я тебе карты спутала, заявившись без спроса? – вопрос произнесенный скорее для вежливости, чем от реального беспокойства. Не могла не съехидничать, такова уж её бесовская натура была, — Девица твоя переживет такое оскорбление? Ревность людская, порой, достигает неприличных пределов…[nick]Anastasia Сrane[/nick][status]◄♦◊☯◊♦►[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/001a/e7/a4/994/124846.png[/icon]

— Раньше стихи читал, а теперь песни цитируешь? – смеется ведьма. Сколько бы лет не прожил Мелецкий, не избавиться ему от куртуазности, что впитал он еще с молоком матери. Таким родиться надо, этому не научить, сколько не старайся. Едва ли кто другой продолжил портсигаром пользоваться, так еще и монограммой собственной украшенным – то дань прошлому и неспешному течению времени, которому в скоротечности двадцать первого века места не было. Сигарету в пальцах сжала, с удовольствием вдохнув смолящий дым – табак был не местный, вкус у него был мягкий, заигрывающий сложностью ароматов, — следя за витиеватым плетением марева, вздымающегося к потолку. – Знаешь, Мелецкий, ни капли не удивилась бы, если у тебя и мундштук мой где-то в закромах припрятан.
Может и она так же цеплялась бы за отголоски собственной элитарности, если бы происхождения была знатного. Но правда была такова, что никогда в ней не было этой статности, всё ворованное, путем тернистым полученное. И Антон знал это лучше прочих, о чём не забывал напомнить ей каждую их встречу. Словно тем самым верх одерживая, власти реальной никогда над ней не имея.
— Право я на это имею только с Вашего дозволения, княже. Всегда можете выставить меня, коли Вам неугодна стану, — задумчиво рассматривая линии трапеций, бликами и полумраком на коже подчёркивающие рельефность каркаса спины, стряхнула сигарету в пепельницу. То ли мир раньше правильнее был, то ли её взгляд лишен был объективности, только едва ли упыри помоложе столь же хорошо сложены были. Благословение и проклятие – навсегда остаться в той форме, в которой тебя из костлявых пальцев вырвали.
– Отчего же. Всегда находится тот кто терпеть меня в состоянии, – затушила окурок. На живот перевернулась, подползая к краю кровати, чтобы в проеме, откуда голос доносился, его видеть. Не призналась бы, что любовалось им, словно произведением искусства – таким, которое с годами лишь в цене дороже становится, — когда хрусталь под горлышком бутылки звякнул. Не встречались в стране воров и убийц джентльмены, а те что были, к таким же самозванцам, как она сама, причислялись. Какой бы яд не источался фразами Антона, благородства в том было больше, чем самые сладкие речи иными произнесенные. И тем выше в цене были, — Да и проблем никогда не знала, с кем потрахаться в сладость. Просто не многие, Мелецкий, в себе оба качества сочетают.
Руку протянула, бокал принимая. Даже в этом издевка была, не мог он иначе. Пригубила напиток, языком вкус перекатывая, да оливку зубами со шпажки подцепила. Не любила она Мартини, с времен давних, и существо, памятью почти идеальной обладавшее, никогда бы об этом не позабыло. А уж когда фраза колкая слух резанула, отдавая воспоминанием, пылью поросшим, сомнений у ведьмы в намеренности действа не оставалось.
— Ольстовский, кстати, был одним из тех, кто и одним, и другим достоинством обладал. Напомни мне, по чьей вине я с ним не осталась? – скользя губами по его бедру, усмехнулась она.

Брак этот авантюрой был, очередной попыткой в свете закрепиться. Не любило высшее сословие пришлых, нехотя принимая в свои ряды тех, за кем история вековая не тянется. Маленьким мир этот был, где все меж собой знакомы, если не лично, то хотя бы через вторые руки. И не все рады были польке, что голову молодому князю окрутила. Неприятными были воспоминания о возне, что в Петербурге происходила вокруг её персоны.
В её представлении женитьба Константина должна была быть принята с пониманием и смирением. Пусть и не часто случалось, что невест князья с чужих земель привозили, только вот легенда её была красивой и неоспоримой. Принадлежала она к одной графских фамилий, почти угасшей ветви Потоцких, которые ничем дурным в отношении Империи запятнаны не были. Сирота, конечно же, воспитанная родственниками, но оттого хорошенькая и образованная, что вскружила голову Ольстовского больно скоротечно. В этом и была основная причина осуждений – едва познакомившись, под венец её он повел спустя несколько месяцев. Возмутительная и совершенно вульгарная история.
Оттого с радостью ею было принято предложение супруга о посещении Франции. Любым слухам и пересудам остыть надо. К моменту их возвращения, всё утихнет, а там… Там пару лет помаяться, да и вдовой становиться будет не стыдно.
— Буфетчик, – окликнула она паренька, что хрусталь натирал за стойкой, — А подай-ка мне напиток этот, о котором все судачат. Итальянский он, что ли.
Константин, конечно, отправил её совсем одну. Осуждать его Анастасия не бралась, понимая, что сущность мужская требовала кутежа и гуляний, которые при супруге ни один воспитанный мужчина себе не позволит. Чувствовала ложь в ссылке на дела, да виду не подала – в одиночестве лучше, чем страсть и любовь весь долгий путь до Ниццы изображать. Всё что надо от титула его уже получено было.
Приятно было не быть стесненной в средствах.

По звуку услышала бокал, на стойку поставленный, и едва за напитком потянуться решила, поворачиваясь, голос чужой грудь сжал, хлеще корсета.
— Куда-то собралась милая?
— Ваша Светлость, – процедила как-то холодно, вроде и не удивлена была его появлению. – Какая встреча. Неужели тоже в путешествие собрались? Один, без супруги?
Улыбался Мелецкий режуще, зубы обнажая, ничего хорошего не суля. Во всей своей упырьей красе скалился. Съехидничал колко – не давал ему покоя очередной Настин брак, нервировал. То ли, потому что ведьма всё равной стать пыталась, в не своё сословие так и норовя влезть, то ли от того, что дела их привычные закончила. Никак не могла его гордость княжеская с её строптивостью смириться. И когда глазное яблоко в бокал нырнуло, знакомой серостью на ведьму сквозь стекло взирая, она почти потеряла самообладание.
Некстати были его пакости, не к времени и не к месту. Неужели мало слухов после свадьбы ей было? Любили смертные в чужом белье копаться, смакуя каждую улыбку, не к суженному обращенную, а теперь это… Оглянулась ведьма по сторонам, собой бокал прикрывая от досужих взглядов, удостоверяясь, что окромя прислужнего на сцену разыгравшуюся никто внимания не обратил. Перчатку с руки стянула, глаз вылавливая, и в салфетку его переложила, заворачивая бережно.
Жестокости она излишней не любила, потому ингредиентами редкими разбрасываться не планировала.
— Что за меня переживал, конечно, спасибо. Приятно, что не постеснялся Орлову уподобиться, но… – голос до шепота шипящего упал, пока сверток самодельный в кисет прятала, — Но ради всего святого, Мелецкий… Он хотя бы живой? Мало тебе было сплетен после ужина, ты решил меня совсем изничтожить?
С завистью она смотрела, как он рюмку опрокинул, думая, что сама бы при такой встрече не отказалась от напитка покрепче. Только вот теперь не по статусу было даме замужней водку хлестать. Или уже вдове?
— Всё в толк взять не могу, почему моё счастье тебе покоя не даёт? Мало я для тебя сделала? Мне теперь как перед мужем объясняться?

[nick]Anastasia Сrane[/nick][status]◄♦◊☯◊♦►[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/001a/e7/a4/994/124846.png[/icon]